Главная О Зощенко Написать  
Рассказы за года:
 
 


Реклама:
 
 


Другое:
 
 






Прелести культуры



Я всегда симпатизировал центральным убеждениям.

Даже вот когда в эпоху военного коммунизма нэп вводили, я не протестовал. Нэп так нэп. Вам видней.

Но, между прочим, при введении нэпа сердце у меня отчаянно сжималось. Я как бы предчувствовал некоторые резкие перемены.

И, действительно, при военном коммунизме куда как было свободно в отношении культуры и цивилизации. Скажем, в театре можно было свободно даже не раздеваться — сиди, в чем пришел. Это было достижение.

А вопрос культуры — это собачий вопрос. Хотя бы насчет того же раздеванья в театре. Конечно, слов нету, без пальто публика выгодней отличается — красивей и элегантней. Но что хорошо в буржуазных странах, то у нас иногда выходит боком. Товарищ Локтев и его дама Нюша Кошелькова на днях встретили меня на улице. Я гулял или, может быть, шел горло промочить — не помню.

Встречают и уговаривают: — Горло,— говорят,— Василий Митрофанович, от вас не убежит. Горло завсегда при вас, завсегда его прополоскать успеете. Идемте лучше сегодня в театр. Спектакль — «Грелка».

И, одним словом, уговорили меня пойти в театр — провести культурно вечер.

Пришли мы, конечно, в театр. Взяли, конечно, билеты. Поднялись по лестнице. Вдруг назад кличут. Велят раздеваться.

— Польта,— говорят,— сымайте.

Локтев, конечно, с дамой моментально скинули польта. А я, конечно, стою в раздумье. Пальто у меня было в тот вечер прямо на ночную рубашку надето. Пиджака не было. И чувствую, братцы мои, сымать как-то неловко. «Прямо,— думаю,— срамота может произойти». Главное — рубаха нельзя сказать что грязная. Рубаха не особенно грязная. Но, конечно, грубая, ночная. Шинельная пуговица, конечно, на вороте пришита крупная. «Срамота,— думаю,— с такой крупной пуговицей в фойе идти».

Я говорю своим: — Прямо,— говорю,— товарищи, не знаю, чего и делать. Я сегодня одет неважно. Неловко как-то мне пальто сымать. Все-таки подтяжки там и сорочка опять же грубая.

Товарищ Локтев говорит: — Ну, покажись. Расстегнулся я. Показываюсь.

— Да,— говорит,— действительно, видик... Дама тоже, конечно, посмотрела и говорит: — Я,— говорит,— лучше домой пойду. Я,— говорит,— не могу, чтоб кавалеры в одних рубахах рядом со мной ходили. Вы бы,— говорит,— еще подштанники поверх штанов пристегнули. Довольно, — говорит,— вам неловко в таком отвлеченном виде в театры ходить.

Я говорю: — Я не знал, что я в театры иду,— дура какая. Я, может, пиджаки редко надеваю. Может, я их берегу,— что тогда? Стали мы думать, что делать. Локтев, собака, говорит: — Вот чего. Я,— говорит,— Василий Митрофанович, сейчас тебе свою жилетку дам. Надевай мою жилетку и ходи в ней, будто тебе все время в пиджаке жарко.

Расстегнул он свой пиджак, стал щупать и шарить внутри себя.

— Ой,— говорит,— мать честная, я,— говорит,— сам сегодня не при жилетке. Я,— говорит,— тебе лучше сейчас галстук дам, все таки приличней. Привяжи на шею и ходи, будто бы тебе все время жарко.

Дама говорит: — Лучше,— говорит,— я, ей-богу, домой пойду. Мне,— говорит,— дома как-то спокойней. А то,— говорит,— один кавалер чуть не в подштанниках, а у другого галстук заместо пиджака. Пущай,— говорит,— Василий Митрофанович в пальто попросит пойти.

Просим и умоляем, показываем союзные книжки— не пущают.

— Это,— говорят,—не девятнадцатый год—в пальто сидеть.

— Ну,— говорю,— ничего не пропишешь. Кажись, братцы, надо домой ползти.

Но как подумаю, что деньги заплачены, не могу идти — ноги не идут к выходу. Локтев, собака, говорит: — Вот чего. Ты,— говорит,— подтяжки отстегни,— пущай их дама понесет заместо сумочки. А сам валяй, как есть: будто у тебя это летняя рубашка «апаш» и тебе, одним словом, в ней все время жарко.

Дама говорит: — Я подтяжки не понесу, как хотите. Я,— говорит,— не для того в театры хожу, чтоб мужские предметы в руках носить. Пущай Василий Митрофанович сам несет или в карман себе сунет.

Раздеваю пальто. Стою в рубашке, как сукин сын. А холод довольно собачий. Дрожу и прямо зубами лязгаю. А кругом публика смотрит. Дама отвечает: — Скорей вы, подлец этакий, отстегивайте помочи. Народ же кругом ходит. Ой, ей-богу, лучше я домой сейчас пойду.

А мне скоро тоже не отстегнуть. Мне холодно. У меня, может, пальцы не слушаются — сразу отстегивать. Я упражнения руками делаю.

После приводим себя в порядок и садимся на места.

Первый акт проходит хорошо. Только что холодно. Я весь акт гимнастикой занимался.

Вдруг в антракте задние соседи скандал поднима-ют. Зовут администрацию. Объясняют насчет меня.

— Дамам,— говорят,— противно на ночные рубашки глядеть. Это,— говорят,— их шокирует. Кроме того,— говорят,— он все время вертится, как сукин сын.

Я говорю: — Я верчусь от холода. Посидите-ка в одной рубахе. А я,— говорю,— братцы, и сам не рад. Что же сделать? Волокут меня, конечно, в контору. Записывают все как есть.

После отпускают.

А теперь,—говорят,— придется вам трешку по суду отдать.

Вот гадость-то! Прямо не угадаешь, откуда неприятности...

1927 Любитель Лично я, братцы мои, к врачам хожу очень редко. То есть в самых крайних, необходимых случаях. Ну, скажем, возвратный тиф или с лестницы ссыпался.

Тогда, действительно, обращаюсь за медицинской помощью. А так я не любитель лечиться. Природа, по-моему, сама органы регулирует. Ей видней.

Конечно, я иду не против медицины. Эта профессия, я бы сказал, тоже необходимая в общем механизме государственного строительства. Но особенно увлекаться медициной, я скажу, нехорошо.

А таких любителей медицины как раз сейчас много.

Тоже вот мой приятель Сашка Егоров. Форменно залечился. А хороший был человек. Развитой, полуинтеллигентный, не дурак выпить. И вот пятый гол лечится.

А сначала у него ничего такого особенного и не было. А просто был худощавый субъект. Ну сами знаете — во время войны жрали худо, ну, и обдергался человек. И начал лечиться.

Начал лечиться. Стал поправляться.

Поправляется и поправляется. И через два года до того его разнесло, что собственные дети начали пугаться его излишней полноты и выраженья глаз.

А выраженье было обыкновенно какое — испуганное. Все-таки испугался человек, что его так разносит. Хотел было прекратить леченье, да видит: поздно. Видит: надо от ожиренья лечиться.

Начал лечиться от ожиренья.

Доктор говорит: — Ожирение — главная причина вашей неподвижной жизни. Или наоборот. Побольше,— говорит,— ходите взад и вперед, может быть, от этого факта похудеете.

Начал ходить мой приятель. Ходит и ходит, как сукин сын. Целый день ходит, а к вечеру до того у него аппетит разыгрывается — удержу нету. И сон такой отличный стал — прямо беда. Одним словом, опять прибавил человек за короткое время больше пуда. И стал теперь весить пудов девять.

Врач говорит: — Нету,— говорит,— вам ходить вредно. Остановитесь. Вам, наверное, ездить нужно. Поезжайте на курорт.

Теперь мой приятель собирается поехать на курорт. Или в Ессентуки, или в Боржом. Я не знаю. Одним словом, рассчитывает, что польза будет.

Я, со своей стороны, тоже рассчитываю, что курорт принесет ему пользу. Постоит человек за железнодот рожным билетом ночки две, потреплется за справками да за получением денег — и спустит, как миленький, пуда два, если не больше.

Да оно и понятно. Тут будет, можно сказать, непосредственное воздействие природы на человеческий организм.

1927













Сегодня
пользователей: 2
страниц: 117

Всего
пользователей: 1171225
страниц: 8860881

  Яндекс.Метрика
Катра сайта
56.6339 ms(47.4072)