ГлавнаяО ЗощенкоОтзывы и пожеланияСтатьи  

Рассказы по алфавиту:    А     Б     В     Г     Д     Ж     З     И     К     Л     М     Н     О     П     Р     С     Т     Ф     Х     Ц     Ч     Ш  
Рассказы за года:
 
 


Реклама:
 
 


Другое:
 
 







О Зощенко


СМЕХ МИХАИЛА ЗОЩЕНКО


На долю Михаила Михайловича Зощенко (1895—1958) выпа­ла слава, редкая для человека литературной профессии. Ему по­надобилось всего лишь три-четыре года работы, чтобы в один прекрасный день вдруг ощутить себя знаменитым не только в пи­сательских кругах, но и в совершенно не поддающейся учету массе читателей.

Журналы оспаривали право печатать его новые рассказы. Его книги, одна опережая другую, издавались и переиздавались чуть ли не во всех издательствах, а попав на прилавок, раскупались с молниеносной быстротой. Со всех эстрадных подмостков под во­сторженный смех публики читали Зощенко.

Свой первый рассказ Зощенко опубликовал в 1921 году, а уже через десять лет, когда он был еще на далеком подходе к своим главным книгам, дважды успело выйти шеститомное собрание его сочинений.

Слава ходила за Зощенко по пятам. И нередко в самом пря­мом смысле. Почтальон приносил ему пачки писем. Ему названи­вали по телефону, не давали проходу на улицах. Его узнавали в трамваях, осаждали в гостиницах. Его мгновенно «засекали» вез­де, где бы он ни появлялся, и, чтобы уберечь себя от назойли­вых почитателей, он, выезжая из Ленинграда, был вынужден подчас скрываться под чужой фамилией. (В то же время Ми­хаилу Михайловичу рассказывали и писали, что по дорогам страны бродит несколько граждан, выдающих себя за писателя Зощенко.)

Да, слава Зощенко была небывалой для нашей литературы. Но чем ее объяснить? Чем объяснить, что на книги Зощенко, по выражению К. Чуковского, с каждым годом все возрастал и воз­растал «ненасытный читательский спрос»?

Односложный ответ здесь не годится. Он должен слагаться из целого ряда моментов, касающихся как самого писателя, так и времени, когда Зощенко начал писать.

Он родился в Петербурге, в семье небогатого художника-передвижника Михаила Ивановича Зощенко и Елены Иосифов­ны Суриной, за домашними заботами успевавшей писать и печатать рассказы из жизни бедных людей в газете «Копейка». С раннего возраста, а особенно после смерти отца (мальчику было 12 лет), когда Елена Иосифовна, страдая от унижения, обивала пороги присутственных мест с просьбой о пособии для своих восьмерых детей, будущий писатель уже отчетливо уяснил, что мир, в кото­ром ему довелось родиться, устроен несправедливо, и при первой же возможности отправился этот несправедливый мир изучать. Он еще гимназистом мечтал о писательстве — и вот за невзнос платы его выгнали из университета; нужен ли более веский предлог для ухода из дома — «в люди»?

...Контролер поездов на железнодорожной -линии Кисло­водск— Минеральные Воды; в окопах 1914 года — командир взво­да, прапорщик, а в канун Февральской революции — командир ба­тальона, раненый, отравленный газами, кавалер четырех боевых орденов, штабс-капитан; при Временном правительстве — началь­ник почт и телеграфа, комендант Главного почтамта в Петрограде; после Октябрьской революции — пограничник в Стрельне, Крон­штадте, затем добровольцем пришедший в Красную Армию ко­мандир пулеметной команды и полковой адъютант на Нарвском фронте; после демобилизации (болезнь сердца, порок, приобре­тенный в результате отравления газами) — агент уголовного ро­зыска в Петрограде, инструктор по кролиководству и куроводству в совхозе Маньково Смоленской губернии, милиционер в Лигове, снова в столице — сапожник, конторщик и помощник бухгалтера в Петроградском порту...

Вот перечень того, кем был и что делал Зощенко, куда броса­ла его жизнь, прежде чем сел он за писательский стол.

Этот перечень необходим. За сухими строчками зощенковской анкеты проглядывается время, которое сегодня мы справедливо считаем неповторимо возвышенным и великим, но которое для многих живущих тогда людей было временем неслыханных испы­таний, временем голода, тифа и безработицы.

Зощенко видел этих людей, варился в самой их гуще. Он хо­тел узнать, как живет и чем дышит прошедший через многовековое рабство его народ,— и он это узнал: за несколько лет скита­ний он увидел и услышал столько, сколько в спокойное, нетороп­ливое время никогда бы не увидел и не услышал даже за пять­десят лет. Он был на редкость восприимчив к чужому образу мыслей, что не только помогло ему разобраться в разных точках зрения на происходящую в стране социальную ломку, но и дало возможность постичь нравы и философию улицы.

И не он ходил по людям с карандашом. Сами люди, растал­кивая друг друга, наперебой рвались к нему на карандаш. Эти люди станут героями его литературы. Он будет учить их смеяться над самими собой и этим смехом отстраняться от себя прежних. Но сейчас они были его учителями. И они учили его от них не отстраняться.

Зощенко был человеком с больной, не знавшей покоя совестью. Его преследовали страшные видения, вынесенные им из жизни улицы, и, хотя он, казалось бы, не должен был чувствовать перед нею вины, он мучился от сознания, что виноват уже тем, что родился на чистых простынях. Он принял в свое сердце эту великую боль и посчитал себя мобилизованным на служение «бед­ному» (как позже он его назовет) человеку.

Этот «бедный» человек олицетворял собой целый человече­ский пласт тогдашней России. Веками возводимый несправедли­вый социальный уклад, из недр которого вырвала этого человека революция, духовно его обокрал, обделил, обеднил его понимани­ем происходящих в жизни процессов. На его глазах революция предпринимала титанические усилия, чтобы покончить с послевоенной разрухой. Она не только лечила раны на измученном те­ле страны, но уже мечтала залить города и села электрическим светом. Чтобы осуществить эту мечту, необходим был сознатель­ный труд миллионов людей, а «бедный» человек все силы свои и энергию зачастую тратил на борьбу с разного рода мелкими жи­тейскими неурядицами. Он не понимал, что, занятый своими личными интересами, не приближает время той жизни, о которой мечтал, а отдаляет его.

Его спина прогибалась под грузом морально отживших, но еще не утративших силу пережитков сметенного революцией прошлого. Однако свалить с себя этот груз сам он не мог. По меткому определению В. Шкловского, Зощенко писал о чело­веке, который «живет в великое время, а больше всего озабочен водопроводом, канализацией и копейками. Человек за мусором не видит леса.

Ему надо было открыть глаза.

В решении этой задачи и увидел Зощенко свое назна­чение.

К началу двадцатых годов поход за отправным для литера­турного труда материалом подошел к концу: Зощенко владел зна­нием жизни, забот, духовных и бытовых интересов своего буду­щего героя.

И, что особенно важно, владел его языком.

Этот язык, словно прорвав веками державшую его плотину, затопил тогда вокзалы и площади, присутственные места и рынки, залы для театральных представлений и только что учрежденные коммунальные дома.

Это был неизвестный литературе, а потому не имевший сво­его правописания язык. Он был груб, неуклюж, бестолков, но — затыкай ила не затыкай уши — он существовал. Живой, неприду­манный, сам собою сложившийся, пусть скудный по литературным меркам, а все-таки — тоже! — русский язык.

Далеко не каждый, даже очень хороший писатель, познавший жизнь простого народа и задавшийся целью своим трудом при­нести ему реальную помощь, способен спуститься с литературных высот и заговорить с людьми, о которых и для кого он пишет, на их повседневном, понятном ям языке и в той же тональности, в какой говорят они между собой в обыденной для себя обстанов­ке: в семье, на работе, в трамвае.

Зощенко был наделен абсолютным слухом и блестящей па­мятью.

За годы, проведенные в гуще «бедных» людей, он сумел про­никнуть в тайну их разговорной конструкция, сумел перенять ин­тонацию их речи, их выражения, обороты, словечки — он до тон­кости изучил этот язык и уже с первых шагов в литературе стал пользоваться им легко и непринужденно, будто этот язык — его собственный, кровный, впитанный с молоком матери.

По слогам читая зощенковские рассказы, начинающий чита­тель думал, что автор — свой, живущий такой же, как и он сам, простой жизнью, незамысловатый человек, каких «в каждом трам­вае по десять штук едут».

Об этом ему говорило буквально все в сочинениях писателя. И место, где «разворачивалась история» очередного рассказа: жакт, кухня, баня, тот же трамвай — все такое знакомое, свое, житейски привычное. И сама «история»: драка в коммунальной квартире из-за дефицитного ежика, ерунда с бумажными номер­ками в бане за гривенник, случай на транспорте, когда у пассажира чемодан «сперли», — автор как будто так и торчит за спиной человека, все-то он видит, все-то он знает, но не гордится — вот, мол, я знаю, а ты нет, — не возносятся над окружающими. И глав­ное— «грамотно» пишет, не умничает, все чисто русские, «нату­ральные, понятные слова».

Это последнее окончательно успокаивало читателя. В чем другом, а вот тут — взаправду умеет человек по-простому разговаривать или только подлаживается — он всегда разберется. И он разобрался: Зощенко положительно свой, подвоха здесь нет.

Веками сложившееся недоверие «бедного» человека к стоя­щим выше на общественной лестнице получило здесь одну из самых ощутимых своих пробоин. Этот человек поверил писа­телю.

И это было великим литературным достижением Зощенко.

Не сумей он заговорить на языке масс, не знали б мы сегодня такого писателя.

Зощенко писал о своем языке:

«Я пишу очень сжато. Фраза у меня короткая. Доступная бедным.

Может быть, поэтому у меня много читателей». Сжатое письмо, короткая фраза — вот, оказывается, в чем секрет небывалого успеха его литературы. Не мало ли для такого успеха?

Не мало. Если принять во внимание тот «воздух», который содержат эти короткие фразы.

Что же понимать под воздухом, который, как говорил Зощен­ко, он «ввел» в свою литературу?

Вопрос сложный, достойный особого исследования. Но при­менительно к нашему разговору ответ можно уложить в несколь­ко строк.

«Воздух» — это громадная работа Зощенко над переводом просторечного говора в русло литературного языка.

Этот язык был собирательным; он вобрал в себя все самое характерное, самое яркое из простого языка масс и в отжатом, концентрированном виде вышел на страницы зощенковских рас­сказов. Тогда-то и стал он литературным языком — неповторимым сказом народного писателя Зощенко.

Но для начинающего читателя все это было до безнадежности сложно да и, по сути, не важно. Зощенко писал на понятном ему языке. Вот что было для него важно!

И вот что еще не менее важное, чем знание всех мелочей его жизни и его языка. Этот как с неба свалившийся на него писатель казался исключительно веселым, жизнерадостным, неуны­вающим человеком. Никакие превратности судьбы не в силах были сшибить его героя с раз и навсегда занятой им бодрой по­зиции.

Все ему нипочем. И то, что одна гражданочка при помощи пирожных перед всей театральной публикой его осрамила. И то, что «ввиду кризиса» пришлось ему с «молоденькой добродушной супругой», дитем и тещей в ванной комнате проживать. И то, что в компании психов довелось ему как-то раз ехать в одном купе — и опять ничего, выпутался.

Молодец этот самый Зощенко! Несмотря на такие вот нерв­ные потрясения со стороны жизненных обстоятельств, описывает бодро — животики надорвешь.

Смех Зощенко, по-своему понятый начинающим читателем, скрашивал его трудную жизнь и вселял надежду, что все в ко­нечном итоге обернется к лучшему.

Смеясь до упаду над зощенковскими рассказами, в которых все было «голая правда», этот читатель был глубоко убежден, что герой-рассказчик не кто иной, как собственной персоной писатель Зощенко. Его тянуло к этому веселому, неунывающему человеку. Потому-то он и гонялся за ним, часами выстаивал в подворотне его дома, трезвонил по телефону. Все хотел узнать-расспросить, как же тому удается сквозь все «неслыханные испытания» и «уда­ры судьбы» пронести и легкость характера, и веселость, и простой взгляд на вещи...

Он шел к Зощенко за рецептом. Как больной к доктору.

Но «доктор» избегал принимать «больных». У него был со­всем не легкий характер. Он был малообщительный и очень невеселый человек, со сложным отношением к жизни. И ничто на свете его так не удручало, как то, что люди смеются, читая его рассказы. Он считал, что не смеяться над ними надо, а пла­кать.

Зощенко был верным последователем гоголевского направле­ния в русской литературе. Если внимательно вслушиваться в его смех, нетрудно уловить, что беззаботно-шутливые нотки являются только лишь фоном для нот боли и горечи.

За внешней непритязательностью того или иного рассказа, который на первый, поверхностный взгляд мог показаться и мел­ким по теме и пустяковым по мысли, за всеми его шуточками, остротами и курьезами, призванными, казалось бы, только пове­селить «уважаемых граждан», у него всегда таилась взрывчатой силы остронасущная, живая проблема дня.

Этих проблем в поле зрения Зощенко всегда находилось ве­ликое множество и тех, которые только что заявили о своем рождении, и тех, которые уже обрели реальные контуры. И в разное время, но всегда точно ко времени, когда та или иная на­бравшая силу проблема уже не имела далее права оставаться неподнадзорной, Зощенко, максимально вооруженный знанием предмета, писал свой очередной рассказ. И попадал, как правило, в самую точку.

У него было особое чутье на малейшие колебания и перепады в общественной атмосфере. Он безошибочно верно улавливал жиз­ненно главный вопрос, именно тот, что как раз сегодня вставал перед массой людей.

Так, в нужный момент появлялись его рассказы о жилищном кризисе, принявшем угрожающие размеры в середине двадцатых годов; о равнодушии лиц, в чьи прямые обязанности входила забота о благоустройстве людей; об административных пере­гибах, бюрократизме, волоките, взяточничестве и многом, многом другом, с чем приходилось сталкиваться людям в повседневном быту.

Со словом «быт» связано понятие «обыватель».

Есть устоявшееся мнение, что зощенковская сатира высмеи­вала и разоблачала обывателя. Что Зощенко выставил на пуб­личное обозрение исключительный по своей отталкивающей выразительности его портрет, чтобы помочь революции точнее определить цель, по которой необходимо вести массированный огонь.

На первый взгляд это так. Но призадумаемся... Прежде всего кто такой этот самый обыватель?

Зощенко считал, что в чистом виде такой человеческой кате­гории нет. Есть человек — носитель тех или иных обывательских. черт. Эти черты есть в каждом человеке. Только у одного их мень­ше, у другого — больше. «Я соединяю эти характерные, часто за­тушеванные-черты в одном герое, и тогда герой становится нам знакомым и где-то виденным», — писал Зощенко.

Он высмеивал обывательские черты в человеке, а не самого человека. Человек-обыватель в его представлении был фигурой мифической, несуществующей.

Будь то иначе, нам пришлось бы сказать, что обыватель и зощенковский «бедный» человек — одно и то же лицо. Ибо герои

большинства сатирических рассказов Зощенко — именно «бедные» люди. Но это противоречило бы всему, что мы знаем о Зощенко и его литературе.

Своими рассказами Зощенко как бы призывал не бороться с людьми — носителями обывательских черт, а помогать им от этих обывательских черт избавляться. И еще — насколько возможно — облегчить их заботы по устройству сносного быта, для чего строго спрашивать с тех, чье равнодушие, чванство и злоупотребление властью подрывают и без того еще не окрепшую веру людей в грядущую новую жизнь.

Вот по какому пути должна вестись борьба с обыватель­щиной.

Вот где надо искать истоки целенаправленности зощенковской сатиры.

Популярность Зощенко в читательских массах мы связали только с его рассказами. И это оправданно. Зощенко начинался с рассказа. Его рассказ сумел вырваться из круга постоянно чи­тающей публики и пробил пути к людям, только что постигшим премудрости букваря. Именно здесь кроется первопричина при­шедшей к Зощенко поистине всесоюзной известности. Но тот же читатель, который узнал и полюбил Зощенко как рассказчика, был недоволен, что писатель с годами все чаще и чаще печатает длинные повести, а за рассказы берется редко, да и не очень по­хожи эти рассказы на те, знаменитые, уже по первым фразам которых без ошибки можно было определить: Зощенко. Читатель хотел, чтобы Зощенко вернулся к тому, с чего начал. Но Зощенко уже вернуться не мог.

В расцвете славы он отошел от того, чем был ела вей. Но было бы нелепо его за это осуждать. Он искренне верил, что, изменив «курс литературного корабля», принесет еще большую пользу «в той борьбе, какую ведет наша страна за социализм».

Уже в двадцатые годы, словно предвидя будущее изменение курса и проверяя свои, так сказать, навигаторские возможности, Зощенко создал цикл «Сентиментальных повестей», в которых с грустной иронией поведал о людях так называемой средней ин­теллигентской прослойки, потерявших точку опоры на переломе эпох. И не только герои — сама форма этих повестей (стиль, язык, словарный состав) резко отличалась от всего, что наполняло ху­дожественную структуру рассказов. Прочитав одну из этих пове­стей («Страшная ночь»), М. Горький, с первых дней пристрастно следивший за ростом своего «крестника» (через его руки прош­ли практически все ранние произведения Зощенко), писал: «Если последний (Зощенко) остановится на избранном им языке рас­сказа, углубит его и расширит, наверное, можно сказать, что он создаст вещи оригинальнейшие». И еще: «Страшная ночь» застав­ляет ждать очень «больших» книг от Зощенко.

Горький не ошибся. За «Сентиментальными повестями» после­довали такие большие книги» как «Письма к писателю», «Возвра­щенная молодость», «Голубая книга», «Перед восходом солнца» («Победа разума»). Да, Зощенко круто изменил курс своего «ли­тературного корабля». Сатирическая направленность в его позд­них вещах все чаще и все заметнее стала получать, как бы сказать, назидательную, морализаторскую «приправу», а отдельные произведения («Огни большого города», «Облака» и др.) звучали как нравственные проповеди. Он даже отважился на переделку своих старых — знаменитых — рассказов, заведомо зная, что если и не губит их окончательно, то уж, во всяком случае, снижает их художественную ценность. Он очень страдал, жалел принесшие ему славу рассказы. Но цель — он был убежден — должна была оправдать затраченные на ее достижение средства...

17 февраля 1939 года в Кремле М. И. Калинин вручил писателю Михаилу Зощенко орден Трудового Красного Зна­мени.

Современная Зощенко критика, даже самая дружелюбная, нередко объясняла невиданную популярность зощенковской лите­ратуры ее беспримерной развлекательностью, а славу самого Зо­щенко в широких массах людей расценивала как славу непревзой­денного, но все же... скомороха, балагура и остряка, над проказа­ми и досужими россказнями которого хоть и смеются до колик, однако самого смехотворца не уважают, относятся к нему с непоч­тительностью и презрением.

Но с высоты нашего времени облик Зощенко — писателя и человека — выглядит совершенно иначе. Зощенко оставил нам бо­лее тысячи рассказов и фельетонов, повести, пьесы, киносценарии, критические статьи и многое другое — всего около ста тридцати книг вышло при его жизни. Разбираясь в его наследии, думая над ним, мы, конечно же, вспомним Гоголя, Салтыкова Щедрина, Че­хова и, еще раз подивившись тому, сколь стойки и неувядаемы традиции классической русской сатиры, где смех никогда не был смехом стороннего, где за внешне веселой формой всегда стояло идущее от сердечной боли гражданское содержание, мы неминуемо придем к мысли, что Зощенко из этого ряда, что он, как великие предшественники, беззаветно верил в будущее своего на рода, в его ум, трудолюбие и способность, пристрастно в себя за­глянув, расстаться с тем, что мешает его историческому движению.

Он был истинный сын своей великой земли. И потому не гну­шался самой черной на ней работы. Он был убежден в ее насущ­ной необходимости и это свое убеждение мужественно пронес че­рез всю жизнь.

Ю.Томашевский




Сегодня
пользователей: 145
страниц: 519

Всего
пользователей: 814139
страниц: 7370977

  Яндекс.Метрика
Катра сайта