ГлавнаяО ЗощенкоОтзывы и пожеланияСтатьи  

Рассказы по алфавиту:    А     Б     В     Г     Д     Ж     З     И     К     Л     М     Н     О     П     Р     С     Т     Ф     Х     Ц     Ч     Ш  
Рассказы за года:
 
 


Реклама:
 
 


Другое:
 
 








Огни большого города



К одному жильцу с нашей коммунальной кварти­ры прибыл из деревни его отец.

Конечно, он прибыл по случаю болезни своего сы­на. Без этого он, наверное, до конца своих дней не увидел бы Ленинграда. Но поскольку захворал его сын, вот он и прибыл.

А сын его был наш жилец. И он служил в одном ресторане официантом. Он там порции подавал и был на хорошем счету.

И, может быть, стараясь еще больше, он однажды, разгорячившись своим ночным трудом, выскочил на улицу с тем, чтобы пойти домой и, конечно, через это простудился на своем, так сказать, кулинарном посту. Он захворал сначала насморком и семь дней чихал. Но потом простуда перешла к нему на грудь, и темпе­ратура вдруг поднялась до плюс сорока градусов вы­ше нуля.

Вдобавок еще до этого, желая в свободный день культурно провести время, он поехал в Павловск ос­мотреть дворцы, и там он немного надорвался, помо­гая своей супруге войти в вагон.

Так что все это вместе взятое дало печальную кар­тину заболевания человека в полном расцвете его сил.

И, будучи от природы мнительным, наш бедный официант был уверен, что он уже не поправится и уже, как говорится, не приступит больше к исполнению сво­их прямых обязанностей.

И вот через это он и пригласил своего папу при­ехать в Ленинград, чтобы сказать ему последнее «про­сти».

Не то, чтобы он горячо любил своего папеньку, и вот теперь на закате своей жизни он во что бы то ни стало захотел его увидеть, напротив, он в течение со­рока лет о нем не справлялся и совершенно как бы безучастно относился к факту его существования. Но его супруга, увидя у своего мужа такую невозможно высокую температуру, скорее из самолюбия,— мол, все, как у людей,— дала папе телеграмму: дескать, приезжайте в Ленинград, ваш сын захворал.

И когда сын уже начал поправляться, в Ленинград, всем на удивление, прибыл из весьма далеких мест его папанька в лаптях, с мешком за спиной и с пал­кой. Правда, потом оказалось, у старика в мешке бы­ли сапоги, но он их принципиально не носил, говоря об этом: «Богатый бережет рожу, а бедный — одежу».

Конечно, все, и в том числе сын, рассчитывали, что приедет скромный, отчасти даже религиозный старец лет семидесяти и будет тут произносить постные речи и всего пугаться. Но оказалось совершенно, как гово­рится, напротив.

Оказалось, что старикан был на редкость задири­стый, немного скандалист, грубиян и брехун. И вдоба­вок он был не то чтобы контрреволюционер, но он от­личался исключительной отсталостью в политическом смысле.

Он моментально во дворе дома схлестнулся с двор­ником и отодрал за уши одного подростка, пришедшего в гости к своему дяде, живущему тут двенадцать лет.

Потом он у нас в жакте резко беседовал с предсе­дателем, так что тот удивился, какие бывают взгля­ды на современность, и даже хотел об этом сообщить по месту его жительства.

В довершение всего приезжий отец напугал своего сына тем, что с места в карьер навел в конторе справ­ку, не может ли он тут получить площадь для постоян­ного проживания в Ленинграде.

Конечно, сам по себе старик, наверное, был срав­нительно хороший, но тут с первого дня его приезда почти все жильцы оказались не на высоте в смысле культуры. Они все начали над ним подтрунивать, шутили над ним, как над дураком, смеялись насчет его провинциальных, деревенских манер. И каждый ста­рался сказать ему какую-нибудь чушь, вроде того, как ему при встрече всякий раз говорил дворник петуши­ным голосом: «С какого именно колхоза прибыли, мо­лодой человек?» Да и сын его, официант Гаврилов, тоже, конечно, не отставал от общего настроения и в другой раз, да­вясь от смеха, говорил старику, нарочно глядя в га­зету: — Сегодня, папаня, не ходите на улицу,— ожида­ется облава на седых и рыжих.

Конечно, все это делалось довольно любовно и без злобы, но все-таки, как говорится, это, наверное, не было чем-нибудь приятным для приезжего старика, который прожил семьдесят два года и был, наверное, умнее их всех, вместе взятых. А они думали, что это — простофиля, дурак и серый мужик, и вот что с ним делали.

И это, конечно, имело отрицательную реакцию на его поведение.

И сколько дней он тут прожил, столько скандалов имело место. Были крики, сцены грубости и так далее.

В довершение всего на седьмой день своего пребы­вания он в пивной надрызгался и стал там буянить. И даже его хотели представить в милицию. Но он от всех скрылся и пошел шляться по улицам.

И вот он идет по улице и песни играет. А сам ста­ренький, седенький и одетый по-деревенски, в высшей степени незатейливо.

И вот он идет по улицам и вдруг видит, что заблу­дился.

Конечно, это абсурд — тут заблудиться. Тем более, он адрес знает. Но с пьяных глаз он испугался и даже протрезвел.

И спросил прохожего, куда ему идти. Но прохожий не знал и велел ему обратиться к органам милиции.

Конечно, наш старик оробел сразу подойти к стоя­щему на посту милиционеру и от волнения прошел еще два-три квартала.

Но потом подошел к постовому с опаской, думая, что тот засвистит и закричит на него.

Но тот, согласно внутренней инструкции, отдал честь подошедшему, приложив к козырьку свою руку в белой перчатке.

Приготовившись к скандалу и привыкши к этому, старик от неожиданности немного растерялся и зале­петал разные слова, не идущие к делу.

А постовой, спросив у него, какая ему нужна ули­ца, показал, куда идти, и, снова отдав честь, занялся своим делом.

Но этот маленький жест почтения и вежливости, рассчитанный в свое время на генералов и баронов, произвел исключительное впечатление на нашего при­езжего старика.

Старик аж задрожал, когда ему постовой отдал честь вторично и, стало быть, тем самым показал, что тут ошибки не было, а было то, что ему полагалось.

И тогда старик, как потом выяснилось, снова еще раз подошел уже к другому милиционеру и снова по­лучил приветствие, которое с еще большей силой за­пало в его слабую душу.

Конечно, я не знаю, может ли быть, чтоб это сразу отразилось на характере, но все заметили, что стари­кан вернулся домой в высшей степени сдержанный и, проходя мимо дворника, не вступил с ним в обычные пререкания, а молча отдал ему честь и проследовал к себе.

Не знаю, может ли быть, что такая мелочь и такой, в сущности, пустяк могли сыграть известную роль в смысле перековки характера, но все заметили, что с папашей Гавриловым что-то произошло другое и в высшей степени оригинальное.

Кое-кто видел, как он на углу около своего дома пару раз подходил к милиционеру и с ним вежливо беседовал.

И многие, грубоватые в своем уме, увидев переме­ну, приписали ее страху, который старик испытал, ког­да его хотели волочить в милицию. Но некоторые по­няли по-другому.

И один интеллигент с нашей квартиры, страдающий сахарной болезнью, сказал про этот случай: — Я завсегда отстаивал ту точку зрения, что ува­жение к личности, похвала и почтение приносят иск­лючительные результаты. И многие характеры от это­го раскрываются буквально как розы на рассвете.

Большинство с ним не согласилось, и даже у нас в квартире произошла безрезультатная дискуссия.

А дня через три папаша Гаврилов заявил своему сыну, что срочные дела требуют его отбытия в де­ревню.

Некоторые из нашей квартиры, желая загладить перед стариком свои неуклюжие шутки, пошли его про­вожать на вокзал.

И когда поезд тронулся, папа, стоя на площадке, отдал всем провожающим честь.

И все засмеялись, и папа засмеялся и уехал к се­бе на родину.

И там он, наверное, внесет теперь некоторую лю­безность в свои отношения к людям. И от этого ему в жизни станет еще более светло и приятно.

1936










Сегодня
пользователей: 270
страниц: 1584

Всего
пользователей: 780220
страниц: 7220712

  Яндекс.Метрика
Катра сайта