ГлавнаяО ЗощенкоОтзывы и пожеланияСтатьи  

Рассказы по алфавиту:    А     Б     В     Г     Д     Ж     З     И     К     Л     М     Н     О     П     Р     С     Т     Ф     Х     Ц     Ч     Ш  
Рассказы за года:
 
 


Реклама:
 
 


Другое:
 
 








Грустные глаза



Мне нравятся веселые люди. Нравятся сияющие глаза, звонкий смех, громкий говор. Крики.

Мне нравятся румяные девушки с коньками в ру­ках. Или такие, знаете, в майках, в спортивных ту­фельках, прыгающие вверх и вниз.

Я не люблю эту самую поэзию, где грусть, и пе­чаль, и разные вздохи, и разные тому подобные мелан­холические восклицания вроде: «эх», «ну», «чу», «бо­же мой», «ох», «фу-ты» и так далее.

Мне даже, знаете, смешно делается, когда хвалят чего-нибудь грустное или, например, говорят при виде какой-нибудь особы: — Ах, у нее, знаете, такие прекрасные грустные глаза. И такое печальное поэтическое личико.

Я при этом думаю: «За что ж тут хвалить? Напро­тив, надо сочувствовать и надо вести названную особу на медицинский пункт, чтоб выяснить, какие болезни подтачивают ее нежный организм и почему у нее сде­лались печальные глаза».

Нет, у людей бывает очень странный взгляд на ве­щи. Восхищаться грустными вещами. Восторгаться печальными фактами. Прямо даже не понять, как это бывает.

Вот прежние интеллигенты и вообще, знаете, старая Россия как раз особенно имела такой восторг ко всему печальному. И находила чего-то в этом возвы­шенное.

Как у Пушкина сказано. Не помню только, как там строчки расположены. Нынешняя поэзия меня в этом смысле окончательно сбила с панталыку. Одним сло­вом, сказано: От ямщика До Первого поэта Мы Все Поем Уныло... ...Печалию согрета Гармония наших Дев И муз Очень жаль. И гордиться, так сказать, этим не при­ходится. Нынче мы желаем развенчать эту грусть. Мы желаем, так сказать, скинуть ее с возвышенного пье­дестала.

А как-то, знаете, однажды зашел ко мне в гости мой приятель. Ну, мы с ним на «ты». Вообще со школьной скамьи. Делимся новостями. И друг у дру­га в долг занимаем.

Вот он приходит ко мне и говорит, что он влюбил­ся в одну особу до потери сознания и вскоре на ней женится.

И тут же начинает расхваливать предмет своей любви.

— Такая,— говорит,— она у меня красавица, такие у нее грустные глазки, что я и в жизни никогда таких не видывал. И эти,— говорит,— глазки такой, как бы сказать, колорит дают, что из хорошенькой она дела­ется премированная красавица. Личико у нее нельзя сказать, что интересное, и носик немножко подгулял, и бровки какие-то странные — очень косматые, но зато ее грустные глаза с избытком прикрывают все недостатки и делают ее из дурнушки ничего себе. И, знаешь,— говорит,—ее и полюбил-то за эти самые глаза.

— Ну и дурак,— говорю я ему.—Вот и выходит, что ты форменный дурак. Прошляпился со своей же­нитьбой. Раз у нее грустные глаза, значит, у нее в ор­ганизме чего-нибудь не в порядке — либо она истерич­ка, либо почками страдает, либо вообще чахоточная. Ты,— говорю,— возьми да порасспроси ее хорошенько. Или поведи к врачу, посоветуйся.

Ох, тут он очень возмутился, начал швыряться ве­щами, кричать и срамить меня за излишнюю склон­ность к грубому материализму.

— Я,— говорит,— жалею, что к тебе зашел. У меня такое было поэтическое настроение, а ты своими ручи­щами загрязнил мое чувство.

Стал он прощаться и уходить.

Я пытался ему рассказать, как я однажды встре­тил в Кисловодске одного носильщика с такими груст­ными глазами, что можно обалдеть. И при расспросе оказалось, что у него было ущемление грыжи. И теперь он должен бросить свою профессию.

Однако приятель не стал до конца слушать и, оби­девшись еще сильней за нетактичные параллели и сравнения, холодно подал мне руку и при этом бормо­тал разные оскорбительные слова,— дескать, ты черта лысого понимаешь в поэзии. Сам прошляпил красоту в жизни.

Вот проходит что-то около полгода. Я позабываю эту историю. Но вдруг однажды встречаю своего при­ятеля на улице.

Он идет с расстроенным лицом и хочет не заме­тить меня.

Я подхожу к нему и спрашиваю, что случилось.

— Да так,— говорит,—разные неприятности. Ты мне накаркал — у жены, знаешь ли, легочный процесс открылся. Не знаю, теперь на юг мне ее везти или в санаторию положить.

Я говорю: — Ну, ничего, поправится. Но, конечно, — гово­рю,—если поправится, то не будет иметь такие груст­ные глаза.

Он усмехнулся, махнул рукой — дескать, отвя­жись — и пошел от меня.

И вот этой весной я встречаю его снова.

Он идет, подняв воротничок своего пальто. Вижу — морда у него расстроенная. Глаза блестят, но смотрят грустно и даже уныло.

— Вот, — говорит, — теперь сам, черт возьми, за­хворал туберкулезом. После гриппа. Конечно, может быть, и от жены заразился. Но вряд ли. Скорей всего от усталости захворал.

— А жена? — говорю. Он говорит: — Она поправилась. Только я с ней развелся. Мне нравятся поэтические особы, а она после поправки весь свой стиль потеряла. Ходит, поет, изменять нача­ла на каждом шагу...

— А глаза? — говорю.

— А глаза,— говорит,— какие-то у ней буркалы стали, а не глаза. Никакой поэзии не осталось.

Тут я попрощался со своим приятелем и пошел по своим делам. И по дороге сочувственно поглядывал на тех прохожих, у кого грустные глаза.

1932










Сегодня
пользователей: 269
страниц: 1513

Всего
пользователей: 780219
страниц: 7220641

  Яндекс.Метрика
Катра сайта