ГлавнаяО ЗощенкоОтзывы и пожеланияСтатьи  

Рассказы по алфавиту:    А     Б     В     Г     Д     Ж     З     И     К     Л     М     Н     О     П     Р     С     Т     Ф     Х     Ц     Ч     Ш  
Рассказы за года:
 
 


Реклама:
 
 


Другое:
 
 








Романтическая история



Один молодой поэт, довольно интересной волевой наружности, автор книги «Навстречу жизни», влюбил­ся на курорте в одну недурненькую особу.

Она не была поэтесса, но она имела все время на­клонность к поэзии, и от этого наш поэт совершенно от нее растаял.

Кроме того, она вдобавок понравилась ему как тип. То есть ее наружность соответствовала его идеалам.

Она была из блондинок, в то время как там у нее на юге, он говорит, преобладали все больше черные, которые не вызывали у него поэтических эмоций. Тем более что он был лирик и, как он говорит, певец революционных будней. В результате чего он и влю­бился в эту особу до потери сознания.

Ну, вообще — поэт. Мировоззрение. Пылкая, за­бывчивая натура. Стихи пишет. Любитель цветов и хо­рошо покушать. И ему всякая красота доступна. И он психологию понимает. Знает дам. И верит в их на­значение.

Он встретил ее на южном побережье, куда он при­был в сентябре месяце по путевке. И она тоже со своей путевкой прибыла туда же в сентябре.

И там они имели неожиданное счастье встретиться. Они там познакомились. И у него возникло чувство к ней. И она тоже им исключительно увлеклась., И у них там целый месяц прошел, как в угаре.

С одной стороны — море, природа, беззаботная жизнь на готовом питании, с другой стороны — пони­мание с полуслова, поэзия, переживания, красота.

То есть как во сне промелькнули все дни, кото­рые были один другого лучше.

И вот ударило время разлуки. Наступило время расставанья.

Она вернулась к себе в Ленинград и приступила там к завершению курса каких-то там исключитель­ных наук. А он прибыл к себе в Ростов. И там продол­жал свою поэзию.

Но там он продолжать ее не мог, поскольку ему вспоминалась его особа. Он там тосковал по ней. И, будучи лириком, грустил.

И вот, просидев пару недель в своем южном горо­де, он вдруг сложился и, никому ничего не сказав, дер­нул к своей особе в далекий Ленинград.

Он только в последний момент сказал своей супруге: — Возникло чувство к другой. Расстаемся. Деньги буду посылать почтой, И с этими словами махнул в Ленинград, Тем бо­лее она его туда усиленно звала. Она ему говорила: — Приезжай скорей. Я живу там совершенно оди-нжо. Совсем одна. Кончаю курс науки. Ни от кого не завишу. И мы там будем продолжать наше чувство.

И теперь, перебирая в своей памяти эти нежные слова, полные глубокого значения, наш поэт лихора­дочно спешил поскорей с ней встретиться.

И он даже удивлялся, как это он не сообразил сра­зу выехать к ней, раз имелись такие великолепные предпосылки.

Короче говоря, он прибыл к ней и вскоре держал ее в своих объятиях.

И они оба были так довольны, что и сказать нельзя.

Она его спросила: «Надолго ли?», и он ей поэтиче­ски ответил: «Навсегда!» И они опять были очень довольны.

Но он у ней остановиться не мог, поскольку она жила не одна в общежитии.

Не без некоторого волнения он вдруг увидел в ее уютной комнате четыре постели, при виде которых сердце оборвалось в его груди.

Она сказала: — Живу с тремя подругами по образованию. Он сказал: — Я это вижу и недоумеваю. Вы мне сказали о своем одиночестве, через это я и имел смелость при­ехать. Вы, кажется, мне прихвастнули.

Она сказала: — Я это сказала: «живу одиноко» не в смысле комнаты, а в смысле чувства и брака.

Он сказал: — Ах, вон что. В таком случае это недоразумение. После чего они снова обнялись и долго не могли друг на друга налюбоваться. Он сказал: — Ну, ничего. Я пока буду жить в гостинице. А там мы посмотрим. Может быть, вы кончите обра­зование, ила, может быть, я напишу какие-нибудь цен­ные стишки.

И она сказала: — Вот и хорошо.

Он переехал в гостиницу «Гертиесэ и там стал жить.

Но он порядочно уже поистратился и недоумевал, что же, собственно, будет дальше. К тому же, на несчастье, сразу после его приезда она была два. доя подряд именинница. То есть один день у нее были её именины. И наш поэт, зная немного жизнь, было уже совсем успокоился. Но на второй день, без перерыва, ударило вдруг рождение. И наш поэт совершенно обезумел от трат на это. На первый день он ей купил кондитерский крендель. И думал — только и делов. Но, узнавши о рождении, он растерялся и купил ей бусы. Каково же было его удивление, когда она, получив бусы, вдобавок сказала: — Сегодня, по случаю моего дня рождения, я бы хотела в этих бусах пройтись с вами в какой-нибудь ресторан.

И при этом она сказала ему еще что-то про Блока, который в свое время тоже любил почем зря бывать в ресторанах и в кондитерских.

И хотя он ей ответил уклончиво: «То Блок...», но все-таки вечером он с ней побывал в ресторане, где страдания его достигли наивысшей силы по случаю порционных цен, о которых в Ростове слышали только мельком.

Нет, он не был скуп, наш поэт, но он, так сказать, совершенно вытряхнулся. И к тому же, имея мелко­буржуазную сущность, он ей не решился сказать о своем крайнем положении. Хотя намекал, что в гости­ницах ему беспокойно. Но она, подумав о его нерв­ности, сказала: — Надо взять себя в руки.

Он пытался взять себя в руки. И в день ее рожде­ния попробовал было оседлать свою поэтическую музу, чтоб настрочить яко бы несколько мелких сти­хотворений на предмет, так сказать, продажи в какой-нибудь журнал.

Но не тут-то было. Муза ему долго не давалась, а когда далась, то поэт просто удивился от того, что у него с ней получилось. Во всяком случае, по прочте­нии продукции ему стало ясно, что не может быть и речи о гонораре. Получилось нечто неслыханное, что поэт приписал отчасти своей торопливости и неспокой­ствию духа.

Тогда наш молодой поэт, подумав о превратностях судьбы и о том, что поэзия — дело, в сущности, темное, не способствующее ведению легкой жизни, продал на рынке свое пальто.

Ц налегке побывал со своей барышней там, где она того хотела.

После чего он рассчитывал пару дней прожить легко, стараясь ни о чем не думать, так сказать, с полное свое удовольствие, снимая пенки с блестящего ресторанного вечера. И только уже после этого он ре­шил обдумать свое положение. И как-нибудь извер­нуться. В крайнем случае он надумал призанять некоторую сумму у своей особы.

Но на другой день после ее рождения вдруг ударил в Ленинграде ранний мороз. И наш поэт в легком пиджачке стал на улице попрыгивать, говоря, что он совершенно закалился там у себя, на юге, и потому так ходит почти без ничего.

В общем, он простудился. И слег в своей гостинице «Гермес». Но там удивились его нахальству и сказа­ли, что прежде следует заплатить за номер, а потом хворать.

Но все же, узнав, что он поэт, отнеслись к нему гуманно и сказали, что вплоть до выздоровления они его не тронут. После каковых слов поэт совершенно ослаб физически и дней шесть не поднимался с посте­ли, ужасаясь, что даже за лежачего жильца в совет­ских условиях насчитываются за номер те же суточ­ные деньги.

Барышня его посещала и приносила ему покушать, а то ему пришлось бы совсем невероятно. И, может быть, он даже бы не поправился.

После выздоровления поэт было думал снова «на пушку» поймать свою музу. Но та вовсе отказала что-либо путное ему присочинить. И поэт до того упал духом, что дал себе обещание, в случае, если он вы­путается благополучно из создавшегося положения, непременно найти службу, чтоб не полагаться в даль­нейшем на чистое искусство.

Правда, после того, как у него в номере побывал директор гостиницы, поэт еще в третий раз пробовал приблизиться к своей поэзии, но, кроме как трех строк, ему ничего не удалось из себя выжать: В который раз гляжу на небо И слышу там пропеллеров жужжанье, И кто-то вниз сигает на...

Но уже слова «на парашюте» никак не входили в размер стиха. А сказать «с парашютом» он не ре­шался, не зная авиационной терминологии. После чего поэт окончательно захандрил и сложил оружие.

Мечты же занять у своей подруги оказались тоже нереальны. К его удивлению, в тот самый момент, ког­да он было решился ей сказать об этом, она сама ему сказала о том же, но только про себя, а.не про него. Так что поэт, ослабший от болезни, не сразу даже и понял всю остроту ситуации. Она сказала, что ей до получения пособия осталась ровно неделя и что если он сможет, то пусть ей кое-что одолжит, тем бо­лее что она ему покупала еду во время болезни.

Он сказал: «Непременно».

И после ее ухода решил ликвидировать свой ко­веркотовый костюм.

Он продал на рынке костюм, отчасти устроился со своими делами и в одной майке и в спортивных брюч­ках вдруг в один прекрасный день явился к нам в ле­нинградский Литфонд, где и рассказал нам эту свою историю.

И мы ему дали за этот рассказ сто рублей на би­лет, с тем, чтобы он ехал к себе на родину. И он нам сказал: — Этой суммы мне хватит, чтобы уехать. А я бы желал прожить еще тут неделю. Мне бы этого очень хотелось.

Но мы ему сказали: — Уезжайте теперь. И лучше всего устройтесь там у себя на работу. И параллельно с этим пишите иног­да хорошие стихи. Вот это будет правильный для вас выхрд.

Он сказал: — Да, я так, пожалуй, и сделаю. И я согласен, что молодые авторы должны, кроме своей поэзии, опирать­ся еще на что-нибудь другое. А то вон что получается. И это правильно, что за это велась кампания.

И, поблагодарив нас, он удалился, И мы, литфондовцы, подумали словами поэта: О, как божественно соединение, Извечно созданное друг для друга. Но люди, созданные друг для друга, Соединяются, увы, так редко.

На этом закончилась история с начинающим поэ­том.

1935










Сегодня
пользователей: 246
страниц: 1034

Всего
пользователей: 773102
страниц: 7184619

  Яндекс.Метрика
Катра сайта