ГлавнаяО ЗощенкоОтзывы и пожеланияСтатьи  

Рассказы по алфавиту:    А     Б     В     Г     Д     Ж     З     И     К     Л     М     Н     О     П     Р     С     Т     Ф     Х     Ц     Ч     Ш  
Рассказы за года:
 
 


Реклама:
 
 


Другое:
 
 








Жертва революции



Ефим Григорьевич снял сапог и показал мне свою ногу. На первый взгляд ничего в ней особенного не было. И только при внимательном осмотре можно бы­ло увидеть на ступне какие-то зажившие ссадины и царапины.

— Заживают,— с сокрушением сказал Ефим Гри­горьевич.— Ничего не поделаешь — седьмой год все-та­ки пошел.

— А что это?— спросил я.

— Это?— сказал Ефим Григорьевич.— Это, уважаемый товарищ, я пострадал в Октябрьскую револю­цию. Нынче, когда шесть лет прошло, каждый, конеч­но, пытается примазаться: и я, дескать, участвовал в революции, и я, мол, кровь проливал и собой жертво­вал. Ну, а у меня все-таки явные признаки. Признаки не соврут... Я, уважаемый товарищ, хотя на заводах и не работал и по происхождению я бывший мещанин города Кронштадта, но в свое время был отмечен судь­бой— я был жертвой революции. Я, уважаемый това­рищ, был задавлен революционным мотором.

Тут Ефим Григорьевич торжественно посмотрел на меня и, заворачивая ногу в портянку, продолжал: — Да-с, был задавлен мотором, грузовиком. И не так, чтобы как прохожий или там какая-нибудь мел­кая пешка, по своей невнимательности или слабости зрения, напротив — я пострадал при обстоятельствах и в самую революцию. Вы бывшего графа Орешина не знали? — Нет.

— Ну, так вот... У этого графа я и служил. В поло­терах... Хочешь — не хочешь, а два раза натри им пол. А один раз, конечно, с воском. Очень графы обожа­ли, чтобы с воском. А по мне, так наплевать — только расход лишний. Хотя, конечно, блеск получается. А графы были очень богатые и в этом смысле себя не урезывали.

Так вот такой был, знаете ли, случай: натер я над полы, скажем, в понедельник, а в субботу революция произошла. В понедельник я им натер, в субботу ре­волюция, а во вторник, за четыре дня до революции, бежит ко мне ихний швейцар и зовет: — Иди,— говорит,— кличут. У графа,— говорит,— кража и пропажа, а на тебя подозрение. Живо! А не то тебе голову отвернут.

Я пиджачишко накинул, похряпал на дорогу — и к ним.

Прибегаю. Вваливаюсь, натурально, в комнаты. Гляжу — сама бывшая графиня бьется в истерике и по ковру пятками бьет.

Увидела она меня и говорит сквозь слезы: — Ах,— говорит,— Ефим, комси-комса, не вы ли сперли мои дамские часики, девяносто шестой пробы, обсыпанные брильянтами? — Что вы,— говорю,— что вы, бывшая графиня! На что,— говорю,— м«е дамские часики, если я мужчина? Смешно,— говорю.— Извините за выражение.

А она рыдает.

— Нет,— говорит,— не иначе, как вы сперли, ком­си-комса.

И вдруг входит сам бывший граф и всем присут­ствующим возражает: — Я,— говорят,— чересчур богатый человек, и мне раз плюнуть и растереть ваши бывшие часики, но,— говорит,— это дело я так не оставлю. Руки,— гово­рит,— свои я не хочу пачкать о ваше хайло, но подам ко взысканию, комси-комса. Ступай,— говорит,— от­селена.

Я, конечно, посмотрел в окно и вышел.

Пришел я домой, лег и лежу. И ужасно скучаю от огорчения. Потому что не брал я ихние часики.

И лежу я день и два — пищу перестал вкушать и все думаю, где могли быть эти обсыпанные часики, И вдруг — на пятый день — как ударит меня что-то в голову.

«Батюшки, думаю, да ихние часишки я же сам в кувшинчик с пудрой пихнул. Нашел на ковре, думал, медальон, и пихнул».

Накинул я сию минуту на себя пиджачок и, не по­кушав даже, побежал на улицу. А жил бывший граф на Офицерской улице.

И вот бегу я по улице, и берет меня какая-то не­ясная тревога. Что это, думаю, народ как странно хо­дит боком и вроде как пугается ружейных выстрелов и артиллерии? С чего бы зато, думаю.

Спрашиваю у прохожих. Отвечают: — Вчера произошла Октябрьская революция. Поднажал я — и на Офицерскую.

Прибегаю к дому. Толпа. И тут же мотор стоит. И сразу меня как-то осенило: не попасть бы, думаю, под мотор. А мотор стоит... Ну, ладно. Подошел я ближе, спрашиваю: — Чего тут происходит? — А это,— говорят,— мы которых аристократов в грузовик сажаем и арестовываем. Ликвидируем этот класс.

И вдруг вижу я— ведут. Бывшего графа ведут в мотор. Растолкал я народ, кричу: — В кувшинчике,— кричу,— часики ваши, будь они прокляты! В кувшинчике с пудрой.

А граф, стерва, нуль на меня внимания и садится.

Бросился я ближе к мотору, а мотор, будь он про­клят, как зашуршит в тую минуту, как пихнет меня по­лесьями в сторону.

«Ну, думаю, есть одна жертва».

Тут Ефим Григорьевич опять снял сапог и стал с досадой осматривать зажившие метки на ступне. По­том снова надел сапог и сказал: — Вот-с, уважаемый товарищ, как видите, и я по­страдал в свое время и являюсь, так сказать, жертвой революции. Конечно, я не то чтобы этим задаюсь, но я не позволю никому над собой издеваться. А между прочим, председатель жилтоварищества обмеривает мою комнату в квадратных метрах, да еще тое место, где комод стоит — тоже. Да еще издевается: под ко­модом, говорит, у вас расположено около полметра пола. А какие же это полметра, ежели это место комо­дом занято? А комод — хозяйский.

1923










Сегодня
пользователей: 218
страниц: 1045

Всего
пользователей: 787504
страниц: 7256780

  Яндекс.Метрика
Катра сайта