ГлавнаяО ЗощенкоОтзывы и пожеланияСтатьи  

Рассказы по алфавиту:    А     Б     В     Г     Д     Ж     З     И     К     Л     М     Н     О     П     Р     С     Т     Ф     Х     Ц     Ч     Ш  
Рассказы за года:
 
 


Реклама:
 
 


Другое:
 
 








Беспокойный старичок



У нас в Ленинграде один старичок заснул летар­гическим сном.

Год назад он, знаете, захворал куриной слепотой. Но потом поправился. И даже выходил на кухню ру­гаться с жильцами по культурным вопросам.

А недавно он взял и неожиданно заснул.

Вот он ночью заснул летаргическим сном. Утром просыпается и видит, что с ним чего-то такое нелад­ное. То есть, вернее, родственники его видят, что ле­жит бездыханное тело и никаких признаков жизни не дает. И пульс у него не бьется, и грудка не вздыма­ется, и пар от дыхания не садится на зеркальце, если это последнее приподнести к ротику.

Тут, конечно, все соображают, что старичок тихо себе скончался, и, конечно, поскорей делают разные распоряжения.

Они торопливо делают распоряжения, поскольку они всей семьей живут в одной небольшой комнате. И кругом — коммунальная квартира. И старичка даже поставить, извините, некуда,— до того тесно. Тут по­неволе начнешь торопиться.

А надо сказать, что этот заснувший старикан жил со своими родственниками. Значит, муж, жена, ребе­нок и няня. И вдобавок он, так сказать, отец, или, про­ще сказать, папа его жены, то есть ее папа. Бывший трудящийся. Все, как полагается. На пенсии.

И нянька — девчонка шестнадцати лет, принятая на службу на подмогу этой семье, поскольку оба-два — муж и жена, то есть дочь ее папы, или, проще сказать, отца — служат на производстве.

Вот они служат и, значит, под утро видят такое грустное недоразумение — папа скончался.

Ну, конечно, огорчение, расстройство чувств: по­скольку небольшая комнатка и тут же лишний эле­мент.

Вот этот лишний элемент лежит теперь в комнате, лежит этакий чистенький, миленький старичок, инте­ресный старичок, не могущий думать о квартирных делах, уплотнениях и дрязгах. Он лежит свеженький, как увядшая незабудка, как скушанное крымское яб­лочко.

Он лежит и ничего не знает, и ничего не хочет, и только требует до себя последнего внимания.

Он требует, чтоб его поскорей во что-нибудь одели, отдали бы последнее «прости» и поскорей бы где-ни­будь захоронили.

Он требует, чтоб это было поскорей, поскольку все-таки одна небольшая комната и вообще стеснение.

И поскольку ребенок вякает. И нянька пугается жить в одной комнате с умершими людьми. Ну, глупая дев­чонка, которой охота все время жить, и она думает, что жизнь бесконечна. Она пугается видеть трупы. Она — дура.

Муж, этот глава семьи, бежит тогда поскорей в районное бюро похоронных процессий. И вскоре оттуда возвращается.

— Ну,— говорит,— все в порядке. Только малень­ко с лошадьми зацепка. Колесницу, говорит, хоть сей­час дают, а лошадей раньше, как через четыре дня, не обещают.

Жена говорит: — Я так и знала. Ты, говорит, с моим отцом за­всегда при жизни царапался и теперь не можешь ему сделать одолжения — не можешь ему лошадь достать.

Муж говорит: — А идите к черту! Я не верховой, я лошадьми не заведую. Я,— говорит,— и сам не рад дожидаться столько времени. Очень,— говорит,— мне глубокий ин­терес все время твоего папу видеть.

Тут происходят разные семейные сцены. Ребенок, не привыкший видеть неживых людей, пугается и орет благим матом.

И нянька отказывается служить этой семье, в ком­нате которой живет покойник.

Но ее уговаривают не бросать профессию и обе­щают ей поскорей ликвидировать смерть.

Тогда сама мадам, уставшая от этих делов, поспе­шает в бюро, но вскоре возвращается оттуда бледная, как полотно.

— Лошадей,— говорит, — обещают через неделю. Если б мой муж, этот дурак, оставшийся в живых, за­писался, когда ходил, тогда через три дня. А сейчас мы уже шестнадцатые на очереди. А коляску,— гово­рит,— действительно, хоть сейчас дают.

И сама одевает поскорей своего ребенка, берет ору­щую няньку и в таком виде едет в Сестрорецк — по­жить у своих знакомых.

— Мне,— говорит,— ребенок дороже. Я не могу ему с детских лет показывать такие туманные карти­ны. А ты как хочешь, так и делай.

Муж говорит: — Я,— говорит,— тоже с ним не останусь. Как хо­тите. Это не мой старик. Я,— говорит,— его при жизни не особенно долюбливал, а сейчас,— говорит,— мне в особенности противно с ним вместе жить. Или,— го­ворит,— я его в коридор поставлю, или я к своему брату перееду. А он пущай тут дожидается лошадей! Вот семья уезжает в Сестрорецк, а муж, этот глава семьи, бежит к своему брату.

Но у брата в это время всей семьей происходит дифтерит, и его нипочем не хотят пускать в комнату.

Вот тогда он вернулся назад, положил заснувшего старичка на узкий ломберный столик и поставил это сооружение в коридор около ванной. И сам закрылся в своей комнате и ни на какие стуки и выкрики не отвечал в течение двух дней.

Тут происходит в коммунальной квартире сплош­ная ерунда, волынка и неразбериха.

Жильцы поднимают шум и вой.

Женщины и дети перестают ходить куда бы ни бы­ло, говорят, что они не могут проходить без того, что­бы не испугаться.

Тогда мужчины нарасхват берут это сооружение и переставляют его в переднюю, что вызывает панику и замешательство у входящих в квартиру.

Заведующий кооперативом, живущий в угловой комнате, заявил, что к нему почему-то часто ходят знакомые женщины и он не- может рисковать ихним нервным здоровьем.

Спешно вызвали домоуправление, которое никакой рационализации не внесло в это дело.

Было сделано предложение поставить это сооруже­ние во двор.

Но управдом решительно заявил: — Это,— говорит,— может вызвать нездоровое за­мешательство среди жильцов, оставшихся в живых, и, главное, невзнос квартирной платы, которая и без то­го задерживается, как правило, по полгода.

Тогда стали раздаваться крики и угрозы по адре­су владельца старичка, который закрылся в своей ком­нате и сжигал теперь разные стариковские ошметки и оставшееся ерундовое имущество.

Решено было силой открыть дверь и водворить это сооружение в комнату.

Стали кричать и двигать стол, после чего покойник тихонько вздохнул и начал шевелиться.

После небольшой паники и замешательства жиль­цы освоились с новой ситуацией.

Они с новой силой ринулись к комнате. Они начат ли стучать в дверь и кричать, что старик жив и про­сится в комнату.

Однако запершийся долгое время не отвечал. И только через час сказал: — Бросьте свои арапские штучки. Знаю,— вы меня на плешь хотите поймать.

После долгих переговоров владелец старика по­просил, чтобы этот последний подал свой голос.

Старик, не отличавшийся фантазией, сказал тон­ким голосом: — Хо-хо...

Этот поданный голос запершийся все равно не при­знал за настоящий.

Наконец, он стал глядеть в замочную скважину, предварительно попросив поставить старика напротив.

Поставленного старика он долгое время не хотел признать за живого, говоря, что жильцы нарочно ше­велят ему руки и ноги.

Старик, выведенный из себя, начал буянить и бес­пощадно ругаться, как бывало при жизни, после чего дверь открылась, и старик был торжественно водво­рен в комнату.

Побранившись со своим родственником о том, о сем, оживший старик вдруг заметил, что имущество его исчезло и частично тлеет в печке. И нету раскид­ной кровати, на которой он только что изволил поме­реть.

Тогда старик, по собственному почину, со всем на­хальством, присущим этому возрасту, лег на общую кровать и велел подать ему кушать. Он стал кушать и пить молоко, говоря, что он не посмотрит, что его это родственники, а подаст на них в суд за расхище­ние имущества.

Вскоре прибыла из Сестрорецка его жена, то есть его дочь, этого умершего папы.

Были крики радости и испуга. Молодой ребенок, не вдававшийся в подробности биологии, довольно терпимо отнесся к воскрешению. Но нянька, эта шест­надцатилетняя дура, вновь стала проявлять признаки нежелания служить этой семье, у которой то и дело — то умирают, то вновь воскресают люди.

На девятый день приехала белая колесница с фа­келами, запряженная в одну черную лошадь с наглаз­никами.

Муж, этот глава семьи, нервно глядевший в окно, первый увидел это прибытие. Он говорит: — Вот, папаня, наконец, за вами приехали ло­шади.

Старик начал плеваться и говорить, что он боль­ше никуда не поедет.

Он открыл форточку и начал плевать на улицу, крича слабым голосом, чтоб кучер уезжал поскорей и не мозолил бы глаза живым людям.

Кучер в белом сюртуке и в желтом цилиндре, не дождавшись выноса, поднялся наверх и начал грубо ругаться, требуя, чтоб ему, наконец, дали то, за чем он приехал, и не заставляли бы его дожидаться на сырой улице.

Он говорит: — Я не понимаю низкий уровень живущих в этом доме. Всем известно, что лошади остро дефицитные. И зря вызывать их — этим можно окончательно рас­строить и погубить транспорт. Нет,— говорит,— я в этот дом больше не ездок.

Собравшиеся жильцы, совместно с ожившим ста­ричком, выпихнули кучера на площадку и ссыпали его с лестницы вместе с сюртуком и цилиндром.

Кучер долго не хотел отъезжать от дома, требуя, чтоб ему в крайнем случае подписали какую-то пу­тевку.

Оживший старик плевался в форточку и кулаком грозил кучеру, с которым у них завязалась острая пе­ребранка.

Наконец кучер, охрипнув от крика, утомленный и побитый, уехал, после чего жизнь потекла своим че­редом.

На четырнадцатый день старичок, простудившись у раскрытой форточки, захворал и вскоре по-настоя­щему помер.

Сначала никто этому не поверил, думая, что ста­рик по-прежнему валяет дурака, но вызванный врач успокоил всех, говоря, что на этот раз все без обмана.

Тут произошла совершенная паника и замешатель­ство среди живущих в коммунальной квартире.

Многие жильцы, замкнув свои комнаты, временно выехали кто куда.

Жена, то есть, проще сказать, дочь ее папы, пу­гаясь заходить в бюро, снова уехала в Сестрорецк с ребенком и ревущей нянькой.

Муж, этот глава семьи, хотел было устроиться в дом отдыха, но на этот раз колесница неожиданно прибыла на второй день.

В общем, тут была, как оказалось, некоторая не­четкость работы с колесницами, временное затрудне­ние, а не постоянное запаздывание.

И теперь, говорят, они исправили все свои похорон­ные недочеты и подают так, что прямо — красота. Лучше не надо.

1933 Западня Один мой знакомый парнишка — он, между прочим, поэт — побывал в этом году за границей.

Он объездил Италию и Германию для ознакомле­ния с буржуазной культурой и для пополнения недо­стающего гардероба.

Очень много чего любопытного видел.

Ну, конечно, говорит,— громадный кризис, безрабо­тица, противоречия на каждом шагу. Продуктов и промтоваров очень много, но купить не на что.

Между прочим, он ужинал с одной герцогиней.

Он сидел со своим знакомым в ресторане. Знако­мый ему говорит: — Хочешь, сейчас я для смеха позову одну герцо­гиню. Настоящую герцогиню, у которой пять домов, небоскреб, виноградники и так далее.

Ну, конечно, наворачивает.

И, значит, звонит по телефону. И вскоре приходит такая красоточка лет двадцати. Чудно одетая. Мане­ры. Небрежное выражение. Три носовых платочка. Ту­фельки на босу ногу.

Заказывает она себе шнельклопс и в разговоре говорит: - Да, знаете, я уже, пожалуй, неделю мясного не кушала.

Ну, поэт кое-как по-французски и по-русски ей от­вечает, дескать, помилуйте, у вас а ла мезон столько домов, врете, дескать, наворачиваете, прибедняетесь тень наводите.

Она говорит: — Знаете, уже полгода, как жильцы с этих домов мне квартплату не вносят. У населения денег нет.

Этот небольшой фактик я рассказал так вообще. Для разгона. Для описания буржуазного кризиса. У них там очень отчаянный кризис со всех сторон. Но, между прочим, на улицах у них чисто.

Мой знакомый поэт очень, между прочим, хвалил ихнюю европейскую чистоту и культурность. Особен­но, говорит, в Германии, несмотря на такой вот гро­мадный кризис, наблюдается удивительная, сказочная чистота и опрятность.

Улицы они, черт возьми, мыльной пеной моют. Лестницы скоблят каждое утро. Кошкам не разреша­ют находиться на лестницах и лежать на подоконни­ках, как у нас.

Кошек своих хозяйки на шнурочках выводят про­гуливать. Черт знает что такое.

Все, конечно, ослепительно чисто. Плюнуть некуда.

Даже такие второстепенные места, как, я извиня­юсь, уборные, и то сияют небесной чистотой. Приятно, неоскорбительно для человеческого достоинства туда заходить.

Он зашел, между прочим, в одно такое второстепен­ное учреждение. Просто так, для смеху. Заглянул — верно ли есть отличие,— как у них и у нас.

Оказывается, да. Это, говорит, ахнуть можно от восторга и удивления. Волшебная чистота, голубые стенки, на полочке фиалки стоят. Прямо уходить не­охота. Лучше, чем в кафе.

«Что,- думает, - за черт. Наша страна, ведущая в смысле политических течений, а в смысле чистоты мы еще сильно отстаем. Нет,- думает,- вернусь в Мо­скву- буду писать об этом и Европу ставить в при­мер Конечно, у нас многие ребята действительно относятся ханжески к этим вопросам. Им, видите ли, не­ловко писать и читать про такие низменные вещи. Я,— думает,— пробью эту косность. Вот, вернусь и поэ­му напишу— мол, грязи много, товарищи,— не годит­ся... Тем более, у нас сейчас кампания за чистоту — исполню социальный заказ».

Вот наш поэт находится за закрытой дверью. Ду­мает, любуется фиалками, мечтает, какую поэму он от­грохает. Даже приходят к нему рифмы и строчки. Че­го-то там такое: Даже сюда у них зайти очень мило — Фиалки на полках цветут. Да разве ж у нас прошел Аттила, Что такая грязь там и тут.

А после, напевая последний немецкий фокстротик «Ауфвидерзейн, мадам», хочет уйти на улицу.

Он хочет открыть дверь, но видит — дверь не откры­вается. Он подергал ручку — нет. Приналег плечом — нет, не открывается.

В первую минуту он даже слегка растерялся. Вот, думает, попал в западню.

После хлопнул себя по лбу.

«Я, дурак,— думает,— позабыл, где нахожуся — в капиталистическом мире. Тут у них за каждый шаг, не­бось, пфенниг плати. Небось,— думает,— надо им опус­тить монетку — тогда дверь сама откроется. Механи­ка. Черти. Кровопийцы. Семь шкур дерут. Спасибо,— думает,— у меня в кармане мелочь есть. Хорош был бы я гусь без этой мелочи».

Вынимает он из кармана монеты. «Откуплюсь,— думает,— от капиталистических щук. Суну им в горло монету или две».

Но видит — не тут-то было. Видит — никаких ящи­ков и отверстий нету. Надпись какая-то есть, но цифр на ней никаких не указано. И куда именно пихать и сколько пихать — неизвестно.

Тут наш знакомый прямо даже несколько струхнул. Начал легонько стучать. Никто не подходит. Начал бить ногой в дверь.

Слышит — собирается народ. Подходят немцы. Ло­почут на своем диалекте.

Поэт говорит: — Отпустите на волю, сделайте милость.

Немцы чего-то шушукаются, но, видать, не понима­ют всей остроты ситуации. Поэт говорит: — Геноссе, геноссе, дер тюр, сволочь, никак не от­крывается. Компренешен. Будьте любезны, отпустите на волю. Два часа сижу.

Немцы говорят: — Шпрехен зи дейч? Тут поэт прямо взмолился: — Дер тюр,— говорит,— дер тюр отворите. А ну вас к лешему! Вдруг за дверью русский голос раздается: — Вы, говорит,— чего там? Дверь, что ли, не мо­жете открыть? — Ну да,— говорит.— Второй час бьюсь. Русский голос говорит: — У них, у сволочей, эта дверь механическая. Вы,— говорит,— наверное, позабыли машинку дер­нуть. Спустите воду, и тогда дверь сама откроется. Они это нарочно устроили для забывчивых людей.

Вот знакомый сделал, что ему сказали, и вдруг, как в сказке, дверь открывается. И наш знакомый, поша­тываясь, выходит на улицу под легкие улыбки и не­мецкий шепот.

Русский говорит: — Хотя я есть эмигрант, но мне эти немецкие за­теи и колбасня тоже поперек горла стоят. По-моему, это издевательство над человечеством...

Мой знакомый не стал, конечно, поддерживать раз­говор с эмигрантом, а, подняв воротничок пиджака, быстро поднажал к выходу.

У выхода сторож его почистил метелочкой, содрал малую толику денег и отпустил восвояси.

Только на улице мой знакомый отдышался и успо­коился.

«Ага,— думает,— стало быть, хваленая немецкая чистота не идет сама по себе. Стало быть, немцы то­же силой ее насаждают и придумывают разные хитро­сти, чтоб поддержать культуру. Хотя бы у нас тоже чего-нибудь подобное сочинили».

На этом мой знакомый успокоился и, напевая «Ауфвидерзейн, мадам», пошел в гости, как ни в чем не бывало.

1933










Сегодня
пользователей: 9
страниц: 48

Всего
пользователей: 826535
страниц: 7428841

  Яндекс.Метрика
Катра сайта