ГлавнаяО ЗощенкоОтзывы и пожеланияСтатьи  

Рассказы по алфавиту:    А     Б     В     Г     Д     Ж     З     И     К     Л     М     Н     О     П     Р     С     Т     Ф     Х     Ц     Ч     Ш  
Рассказы за года:
 
 


Реклама:
 
 


Другое:
 
 








Пациентка



В сельскую больницу Анисья приехала за тридцать верст.

Выехала на рассвете и в полдень остановилась у белого одноэтажного дома.

— Хирург-то принимает? — спросила она мужика, сидевшего на крыльце.

— Хирург-то? — с интересом спросил мужик. — А ты не больна ли будешь? — Больна,— ответила Анисья.

— Я, милая, тоже больной,— сказал мужик.— Пшеном объелся... Седьмым записан.

Анисья привязала лошадь к плетню и вошла в больницу.

Больных принимал фельдшер Иван Кузьмич. Был он маленький, старенький и ужасно знаменитый. Все вокруг знали его, хвалили и называли без причины хирургом.

Анисья вошла к нему в комнату, низко поклони­лась и присела на край стула.

— Больна, что ли? — спросил Иван Кузьмич.

— Больна я, — сказала Анисья. — То есть вся на­сквозь больная. Каждая косточка ноет и трясется. Сердце гниет заживо.

— С чего бы это? — равнодушно спросил фельд­шер.— С каких пор? — С осени, Иван Кузьмич. С самой осени. Осенью я заболела. Как, знаете ли, супруг Димитрий Наумыч приехал из города, так я и заболела. Я стою, напри­мер, возле стола и лепешки в муке валяю. Димитрий Наумыч любил эти самые лепешки. Где-то, думаю, он теперь, Димитрий Наумыч-то? В городе он советский депутат...

— Позволь, бабонька,— сказал фельдшер,— ври, да не завирайся. Чем больна-то? — Да я ж и говорю,— сказала Анисья,— стою воз­ле стола, кручу лепешки... Вдруг тетка Агафья, что баран, прибегает и рукой машет. «Иди, кричит, Анисьюшка, иди поскорей. Твой-то никак приехал из города и идет будто по улице с мешком и с палкой». Зашлось у меня сердце. Подкосились ноги. Стою дурой и ле­пешки мну... Бросила после лепешки, выбежала во двор. А во дворе солнце играет, играет. Воздух лег­кий. А налево, этак у хлева, желтый теленок стоит и хвостишкой мух пугает. Взглянула я на теленка — слезы каплют. Вот, думаю, Димитрий Наумыч-то об­радуется этому самому желтому теленку...

— Позволь,— хмуро сказал фельдшер,— ты дело говори.

— Я ж и говорю, батюшка, Иван Кузьмич. Не сердись только. Дело я говорю... Выбежала я за воро­та. Гляжу этак, знаете ли,— налево церковь, коза хо­дит, петух ножкой ворошит, а направо, по самой сере­динке, гляжу — Димитрий Наумыч идет. Глянула я на него. Сердце закатилось, икота подступает. Ой, думаю, мать честная, пресвятая богородица! Ой, думаю, тош-ненько! А он-то идет серьезным, мелким шагом. Борода по воздуху треплется. И платье городское на нем. И в штиблетах... Как увидела я штиблеты, будто что ото­рвалось у меня внутри. Ой, думаю, куда ж я такая-то, необразованная, гожусь ему в пару, если он, может, первый человек и депутат советский... Встала я дурой у плетня и ногами не могу идти. Перебираю пальцами плетень и стою. А он-то, Димитрий Наумыч, депутат советский, доходит до меня мелким ходом и здо­ровается.

«Здравствуйте, говорит, Анисья Васильевна. Сколь­ко, говорит, лет, сколько зим не виделись с вами...» Мне бы, дуре, мешок у Димитрия Наумыча схва­тить, а я гляжу на штиблеты и не двигаюсь. Ой, ду­маю, отвык от меня мужик. Штиблеты носит. С город­скими, может, с комсомолками разговаривает.

А Димитрий Наумыч отвечает басом: «Ох, говорит, какая ты есть. Темная, говорит, ты у меня, Анисья Васильевна. Про что, говорит, я с то­бой теперь разговаривать буду? Я, говорит, человек просвещенный и депутат советский. Я, говорит, мо­жет, четыре правила арифметики знаю. Дробь, гово­рит, умею... А ты, говорит, вон какая! Небось, говорит, и фамилию не можешь подписывать на бумаге? Дру­гой бы очень просто бросил бы тебя за темноту и не­образованность».

А я стою у плетня и лепечу слова: дескать, конеч­но, Димитрий Наумыч, бросьте меня такую-то, что вам стоит.

А он берет меня за ручку и отвечает: «Я шутку пошутил, Анисья Васильевна. Оставьте думать. Я, говорит, это так. Что вы...» Снова закатилось у меня сердце, икота подступает.

«Я, говорю, Димитрий Наумыч, будьте спокойны, тоже, конечно, могу дробь узнать и четыре правила. Или фамилию на бумаге подписывать. Я, говорю, не осрамлю вас, образованного...» Фельдшер Иван Кузьмич встал со стула и прошел­ся по комнате.

— Ну, ну,— сказал он,— хватит, завралась... Чем болеешь-то? — Болею-то? Да теперь ничего, Иван Кузьмич. Полегче будто стало теперь. На здоровье не могу по-жаловаться... А он-то, Димитрий Наумыч, говорит: «Пошутил, говорит, я». Вроде как, значит, шутку он выразил.

— Ну да, пошутил,— сказал фельдшер.— Конечно, пошутил... Порошков, может, тебе дать? — А не надо,— сказала Анисья.— Спасибо тебе, Иван Кузьмич, за советы. Мне, конечно, теперь сильно полегчало. Чувствительно спасибо. Досвиданьице.

И Анисья, оставив на столе кулек с зерном, пошла к двери. Потом вернулась.

— Дробь-то мне, Иван Кузьмич... Где мне про эту самую дробь-то теперь узнать? К учителю, что ли, мне ехать? — К учителю,— сказал фельдшер, вздыхая, — ко­нечно, к учителю. Медицины это не касается.

Анисья низко поклонилась и вышла на улицу.

1924










Сегодня
пользователей: 146
страниц: 532

Всего
пользователей: 801424
страниц: 7316386

  Яндекс.Метрика
Катра сайта